В семьдесят седьмом году телеведущий спросил у главного судебного психиатра Австрии доктора Гросса: правда ли, что он во время войны лично умертвил восемьсот детей? Тот ответил, что – да, такое было время, но он постарался, чтобы дети не мучались, поэтому подсыпал им отраву в еду. Этому признанию в стране никто не возмутился, зато то, что телеведущий был без галстука, вызвало целую бурю протестов – телевидение получило более трех тысяч негодующих писем. Один молодой художник был настолько потрясен этим фактом, что поместил в журнале «Профиль» рисунок – голову мертвого ребенка в тарелке с отравленной пищей, а внизу – едкое открытое письмо о нравах соплеменников. Через половину века директор Музея современного искусства в Линце Стелла Ролинг напишет: «Если кто-либо в последние пятьдесят лет может быть назван звездой австрийского изобразительного искусства, то это один лишь Готтфрид Хельнвайн»

Мир героя

В 2004 году Максимиллиан Шелл поставил на сцене Лос-Анжелеской оперы «Кавалер Розы» Рихарда Штрауса. Яркая, блестящая и изысканная постановка напоминала фейерверк. Декорации были выше всяких похвал, а уж костюмы так и искрились красочным остроумием. На банкете после премьеры я познакомилась с художником, и он пригласил меня в студию, располагавшуюся в восточной части даунтауна Лос-Анжелеса. Для тех, кто не знает, Лос-Анжелес – далеко не Париж, а уж восточная часть его даунтауна – далеко не только не Париж, но даже и не Тамбов, известный все-таки дружелюбием своей фауны. Договорились, что на углу меня встретит его жена. С опаской выйдя из автомобиля, я обнаружила в угловом уличном кафе (ой, не парижском!) даму, увлеченно доказывавшую совершенно обалдевшему гражданину отчетливо мексиканского происхождения, что «Мастер и Маргарита» - гениальное произведение.Мексиканец обреченно кивал, не понимая, по-моему, ни слова. «Наш человек!» - обрадовалась я, и не промахнулась – дама оказалась супругой Готфрида, полностью соответствовавшей легкомысленному духу вчерашней премьеры. Она повела меня закоулками, и пока мы шли, развлекала легким разговором, так что я ожидала дальнейшего погружения в брызжущую атмосферу карнавала. И вот тут-то я как раз ошиблась. Причем – сильно. Атмосфера оказалась сумрачной, если не сказать – мрачной. Со стен смотрели неласковые дети, буквально проедающие тяжелыми взглядами; турецкая семья, сгрупировавшаяся как бы для семейного фото, выплескивала разлад, неустроенность и внутреннюю враждебность; серьезный Майкл Джексон останавливал неожиданно холодными глазами. Хельнвайн оказался не певцом праздников, он оказался – интереснее.

Творческий метод

С той первой встречи мы с Готтфридом приятельствуем, дружим, как говорится семьями, и с ним, и с его женой Ренатой и с четырьмя детьми, которые все сами по себе состоявшиеся творческие личности:старшая, Мерседес, стала художницей и писателем, равно успешным в обеих ипостасях, младший - Али, названный в честь друга Хельвайна знаменитого Мухаммеда Али, известный в Лос Анджелесе рок музыкант.

Для нашей беседы о престижной выставке в «Албертине» мы выбрали его нынешнюю студию, располагающуюся в огромном помещении бывшего универмага,в арт-кварталевосточного Лос Анджелеса т.н. Japan Town.

Внешний облик его примечателен: лицо, испещренное шрамами, бандана, которая, по-моему, уже намертво приросла к голове и неожиданно застенчивая улыбка. Наши встречи всегда сопровождаются поеданием блинов с икрой или сметаной (он и Рената так по-русски ее зовут: никакой не Sourcream, aSmetana) - помимо чисто гастрономического удовольствия, для них это еще и факт приобщения к русской жизни. Они – завзятые, я бы сказала: агрессивные – русофилы. Превосходно знают литературу, обожают русскую музыку, а когда Готтфрид работал над своей выставкой в тогдашнем еще Ленинграде, то пришел к ошеломляющему выводу, что для чистенького европейца русская жизнь – настоящий сюрреализм. В этот раз я прервала его размышления о загадочности русской души, шедшие параллельно с Ренатиным потоком восторгов по поводу «Петра Первого» Алексея Толстого, и попросила сконцентрироваться на собственных корнях, потому что про Россию читатели «Сноба» и так неплохо знают.

- Во всей атмосфере моего детства было что-то неправильное. Висела какая-то депрессия, и я, конечно, не понимал ее причин. Детские простодушные вопросы наталкивались на молчание, и это безумно раздражало. Страна была оккупирована, советские танки и бронетранспортеры стояли на каждом углу, и это уже в пятидесятые, и Вену эта техника никак не украшала, а на мозги давила сильно. Но еще больше давило конспиративное молчание. Почти десять лет жизни напрочь выпадали из школьных учебников, из разговоров, из литературы, и это – как рана, которую нельзя было трогать. С переходом в юношество детское раздражение переросло в бунт. Правда, тогда бунтовали все – 68 год: в Германии – «Фракция Красной Армии» Баадера и Майнхоф, во Франции – Кон-Бендит, но мне неомарксисты были жутко не по душе, я уже тогда понимал, что они хотят поменять старые цепи на новые. Честно, я сам не знал, за что выступаю, просто ненавидел эту австрийскую затхлость, этот распорядочек, эту заранее прописанную правильность. Не знаю, что из меня бы вышло, если бы кто-то, к счастью, не сказал мне сказал, что бессмысленный бунт прощается только художникам. Я подал документы в Венскую Академию изобразительных искусств и был принят – в ту самую Академию, которая за пятьдесят лет до моего поступления совершила трагическую ошибку, дважды отвергнув абитуриента Адольфа Гитлера. Если бы его туда взяли, то мир получил бы еще одного плохого художника и лишился замечательно эффективного мясника. Очевидно, они сделали выводы из этой ошибки, и меня взяли. Исключали потом, правда... но быстро восстановили и дали даже Королевскую премию.

В эпоху, когда фигуративное искусство отступало под натиском символов и абстракций, Хельнвайн приходит к гиперреализму. Его работы трудно отличить от фотографий (а он еще и состоявшийся фотограф) до тех пор, пока ты не посмотришь в глаза изображенных фигур, вот тогда-то различия становятся разительными: такую концентрацию эмоций никакая линза не передаст. Когда его торжественно запишут в лидеры этого течения, он какое-то время станет писать абстрактные полотна, явно под влиянием Кандинского. А потом создаст целый цикл темных картин, из мертвого мрака которых с трудом проглядывают обрывистые черты образов. Потом опять вернется к гипереализму. Для него важно не КАК, а ЧТО, он – откровенный концептуалист.

- Я захвачен, покорен, загипнотизирован – называйте, как хотите! - темой невинности. Невинного взгляда на мир. Расправы с невинностью. Тяжести несения невинности. Потому у меня столько героев – детей, потому что кто же более невинен, чем ребенок, он вообще живет в другом мире, где нет ни подлости, ни преступлений, ни клеветы, где все – чисто.

- Но вы одеваете их в эсэсовскую форму...

- Да, и в бинты заматываю, и обливаю кровью, и сажаю в неестественные позы. Потому что их невинность как раз отторгает все внешние аксессуары. Но зато подчеркивает неестественность страдания, ужас насилия. С детьми я начал работать, еще живя в Австрии, и продолжаю работать до сих пор.

- В вашей недавней и уже самой знаменитой работе «Поклонение вохвов» (“Adoration of the Magi”) эсэсовцы внимательно рассматривают, нет ли у Христа следов еврейского обрезания...

- Потому что для них национальный, этнический, религиозный признак был важнее, чем само учение Христа о человеколюбии. И это – не история, до сих пор идея разделения властвует над идеей общности, до сих пор невинность облекают в страшные одежды, а ей нужна свобода и только свобода.

- От последних циклов: «Шепот невинных» и «Ад невинных» - веет концентрированным ужасом, хотя внешних признаков насилия в них гораздо меньше.

- Насилие уже отразилось на них, и невинность травмирована.

Его друг и коллекционер его работ Шон Пенн сказал как-то, что мир – это, своего рода, дом с привидениями, и Готфрид – гид по нему. Привидения очаровывают только в кинокомедиях, и хельнвайновские корни не найдешь ни в модернизме Климта, ни в экспрессионизме Шиле, ни в «Венской школе фантастического реализма». Скупость красок у него доходит до аскетизма, деформации пропорций для усиления эффекта нет совсем.

- У них в крови была идея империи. Блеск империи у Климта, надлом империи у Шиле, плач по империи у фантастических реалистов. Это надо только вдуматься, как империализм способствовал расцвету модернизма и в Австрии, и, в неменьшей степени, в России. Весь европейский модернизм, это протест, замешанный на восторге, и империя – самый яркий и подходящий предмет такого чувства. Когда я делал выставку в Мраморном дворце Русского музея, то попал в помещение, где начинался ремонт, и я был заворожен буквально вот этой смесью мрамора и строительных лесов, блеска позолоты и серости разведенного цемента. Я выпросил под экспозицию именно это помещение, и был счастлив, потому что нашел истоки модернизма. Но в мое время, плач по империям уже прошел и сменился плачем по личной свободе, поэтому на меня золотого отсвета уже не хватило. Надо было искать что-то другое.

Америка как символ

В 1985 году Хельнвайн перебрался в Америку. «За свободой» - как он выражается. И еще: «Человеку нужен воздух. У меня его здесь много». В это время во Франции было не меньше свободы, да и в Голландии диссидентов в тюрьмы не сажали...

- Америка для меня была не просто свободной страной, а символом свободы. В послевоенной Австрии детские книжки не издавались, потому что те, которые писались в предыдущее десятилетие, издавать было нельзя, а те, что писались еще раньше, были неинтересны. И тут PR-агенты американского посольства решили завезти комиксы и раздавать детям. Для меня это было потрясением. По-английски я не читал, но – изображения... Супермен, Паук, Капитан Америка! – они разрушали застенки, они освобождали узников. У них была суперсила, и они использовали ее во имя добра! Я вам честно скажу: мне Дональд Дак дал для понимания мира больше, чем любой учебник истории.

- Ну так вы отдали ему дань, поместив сразу в несколько картин: и в гангстерскую, и в эротическую...

- Конечно, надо же было как-то отблагодарить! Говоря серьезно, из душного застоя тогдашней Вены я мгновенно погрузился в атмосферу свободы, на меня веял свежий ветер, иногда доходящий до урагана. «Студия 54», куда я попал сразу же по приезде в Америку благодаря друзьям из группы «Роллинг Стоунс» , ломала каноны не просто с удовольствием, но с каким-то садистским удовольствием, подвергала пародированию самые основы строя. Это был тот бунт, который мне понятен, близок, и я окунулся в него с восторгом. Какие люди: Мик Джеггер, Кит Харинг, Эди Седжвик, Михаил Барышников, Энди Уорхол, наконец, с которым я особенно сблизился.

- Один искусствовед сказал, что Уорхол – это пре-Хельнвайн.

- Пре-, после-, над- это все – слова. Он был огромный художник, и я многое взял у него, надеюсь, что и дал что-либо.

- Я знаю сделанное Вами фото Уорхола. Он – страшен, чувствуется, что он уже на грани смерти...

- А между тем, в это время дела у него шли прекрасно, и здоровья он был отменного. Это было еще до покушения, устроенного этой сумасшедшей Валери Соланс , он был окружен свитой обожающих его людей, женщины на нем просто висли...

- Откуда же такой мрак? Предвидение? Пророчество?

- Лестно было бы так думать...

В Америке творчество Хельнвайна действительно расцвело. Перебравшись в Лос-Анжелес, он вырвался не только из духовной, но и из физической тесноты – Южная Калифорния славится просторами, и найти большое помещение для мастерской в самом центре мегаполиса – не проблема. Его картины, не теряя в глубине, вырастают в размерах, и каждая самая мелкая деталь становится отдельным центром притяжения. Он быстро становится частью интеллектуальной и голливудской элит.

- Самое интересное, это когда знаменитость раскрывается с неожиданной стороны. Покойного Майкла Джексона принято считать чуть ли не сумасшедшим, навешивая на него и инфантилизм, и педофилию, и еще черт-те что. А на самом деле я встретился с глубоко интеллигентным, мучающимся человеком, тонким и деликатным.

- Я как раз тоже считаю его человеком декаданса, расшибшимся о наш новый каменный век. Но вы дружите и с горой мускулов, которую в трепетности не заподозришь.

- Если Вы имеете в виду Шварценеггера, то напрасно: я действительно дружу с ним, и совсем не потому только, что он – мой соплеменник, уверяю Вас, что он – настоящий интеллектуал, разносторонняя и крупная личность. Можете мне не верить, но это так – провинциальный паренек из Богом забытого городка в Штирии решил для себя, что будет суперзвездой, и стал ею. Это мало кто знает, но до Шварценеггера в чемпионатах по культуризму побеждали либо геи, которым нужно было самоутвердиться в мужественности, либо сутенеры, которым хотелось пугать секс-халявщиков. Я, кстати, не имею ничего против и тех, и других, но только Арнольд возродил старое: «Mens sana in corpore sano» - «В здоровом теле здоровый дух» - и добился фантастических успехов: стал губернатором самого большого штата, вошел в самую известную американскую семью, вырос в кинозвезду. И это все возмоожно было только в Америке. Я не идеализирую эту страну, у нее есть куча проблем, и очень многое мне здесь не нравится, мы об этом не раз с вами спорили, но такого чувства свободы, такой открытости пути на самый верх – я в Европе не встречал нигде. Поэтому, хотя я и стал гражанином Ирландии, которую обожаю – и за чистый воздух, и за доброту людей, и за артистичность нравов, и даже владеютам замком – но работаю здесь, в Лос-Анжелесе, потому что только здесь я чувствую уникальное сочетание напряженности атмосферы и безграничной свободы.

Если, не отклоняясь, идти вперед...

...вернешься туда, где ты начал поход. Так звучит старая речевка, оборачивающаяся для художника реальностью. В 1985 году Австрия устроила ему отвальную ретроспективу в музее «Альбертина», через без малого тридцать лет, после того, как картины и фотографии Хельнвайна обосновались в ведущих музеях мира, после десятков оперных постановок, оформленных Готфридом, после сотен произведений, нашедших приют в самых отборных коллекциях, та же «Альбертина» вновь распахивает двери к его новой ретроспективной выставке.

- К счастью, Австрия сейчас совсем другая: исчезла к черту эта закрытость, пропал комплекс неполноценности – Вена стала городом, который опять, после долгих лет спячки, можно любить, можно им восхищаться. Изменилась и «Альбертина» - из собрания добротного мейнстрима, она превратилась в дом, привечающий художественнный поиск, предоставляющий площади для самых дерзких живописцев. Я здесь действительно чувствую себя дома, мне здесь нравится.


Для этой ретроспективы «Альбертина» собирает работы из Германии, США, Мексики, Южной Кореи, Канады. Возвращение домой предполагает быть мажорным.

Марина ОЧАКОВСКАЯ
Лос Анджелес